А еще у меня душа и ресницы красивые (с)
Символ и синтез, Экстаз в Абсолюте. Как неофит от постмодерна я это приветствую.
Решила я тут перечитать Пелевина "Чапаев и Пустота". В первый раз эта книга мне попалась в школьной программе. Список был на лето, дополнительный. Не знаю, верили ли составители в то, что школьник до него доберется - на уроках мы не добрались. Так вот, тогда, в мои 16, книга оставила после себя тягостное впечатление. Разозлилась я знатно. Разозлилась и на изнасилование героического и вообще на муть. Я тогда была маленькой и не секла фишку - это единственное, что меня оправдывает. Наверное, до Пелевина надо было дорасти - побиться головой об будни. Тогда он встает во всей красе и все жесткие конструкции исчезают, остается восторженный писк. Одним словом, возьмите Экстаз и растворите его в Абсолюте. Будет самое то.
Так вот, перечитывая Чапаева.

Несмотря на полное безобразие каждой из составных частей, общий вид города был чрезвычайно красив, но источник этой красоты был непонятен. С Россией всегда так, подумала Мария, водя руками по холодной стали, – любуешься и плачешь, а присмотришься к тому, чем любуешься, так и вырвать может.

Уже давно я пришел к очень близким выводам, только они касались разговоров об искусстве, всегда угнетавших меня своим однообразием и бесцельностью. Будучи вынужден по роду своих занятий встречаться со множеством тяжелых идиотов из литературных кругов, я развил в себе способность участвовать в их беседах, не особо вдумываясь в то, о чем идет речь, но свободно жонглируя нелепыми словами вроде «реализма», «теургии» или даже «теософического кокса». В терминологии Чапаева это означало изучить язык, на котором говорит масса.

– Знаете, Петр, у меня такое чувство, что мы с вами виделись при очень важных для меня обстоятельствах.
Я пожал плечами.
– У вас случайно нет такого знакомого с красным лицом, тремя глазами и ожерельем из черепов? – спросил он. – Который между костров танцует? А? Еще высокий такой? И кривыми саблями машет?
– Может быть и есть, – сказал я вежливо, – но не могу понять, о ком именно вы говорите. Знаете, очень общие черты. Кто угодно может оказаться.

А дальше Аристотель взял и сказал, что главный небесный автомобиль, конечно, есть. И все земные машины, разумеется, являются просто его искаженными отражениями в тусклом и кривом зеркале бытия. В то время спорить с этим было нельзя. Но кроме первообраза и отражения, сказал Аристотель, есть еще одна вещь. Тот материал, который принимает форму этого автомобиля. Субстанция, обладающая самосуществованием. Железо, как ты выразился. И вот эта субстанция и сделала мир реальным. С нее вся эта ебаная рыночная экономика и началась. Потому что до этого все вещи на земле были просто отражениями, а какая реальность, скажи мне, может быть у отражения? Реально только то, что эти отражения создает.

Впрочем, я не уверен, что выражение «пришел в себя» вполне подходит. Я с детства ощущал в нем какую-то стыдливую двусмысленность: кто именно пришел? куда пришел? и, что самое занимательное, откуда? – одним словом, сплошное передергивание, как за карточным столом на волжском пароходе. С возрастом я понял, что на самом деле слова «прийти в себя» означают «прийти к другим», потому что именно эти другие с рождения объясняют тебе, какие усилия ты должен проделать над собой, чтобы принять угодную им форму.


Пелевин Чапаев и Пустота

@темы: Книги, Писк души, Совершенный постмодерн